Уважаемые посетители! На данный момент мы начинаем обновлять сайт, будем добавлять новую информацию. Вы узнаете много нового! С уважением, команда сайта!
2018.05.02

  Дорогие Друзья! Приглашаем Вас на нашу выставку «Сюжеты Любви».   Ждём вас на открытии выставки 6 МАРТА В 19-00 в Государственном Литературном...
2013.03.04

Исконный художник Евгений Расторгуев.

Искусство Евгения Расторгуева удивительным образом воплощает в себе те же народные основы, которые дали жизнь искусству русского авангарда в начале XX столетия.
XIX век не воспринимал сути народного творчества, даже когда имел «самые народные» намерения и интересы, как, например, у передвижников. Народность XIX век видел только во внешней стороне изображаемых событий — в «народном» сюжете, в деталях быта, костюма, окружения. Но к пониманию и освоению стилистики народного творчества русское искусство подступило, только когда на его сцену вышли художники-авангардисты.
Народное искусство, наряду с древнерусскими иконами и фресками, стало объектом художественного восприятия. В нем увидели свою эстетику, свои законы, свою историю.
Самые разные художники в начале 1910-х годов собрались под знамена неопримитивизма. Среди них были Ларионов и Гончарова, Малевич, Татлин, Александр Шевченко и другие. Приставка «нео» была призвана объяснять, что художники не относят себя к примитивам (то есть к аутентичным народным мастерам), но хотели бы полноценно говорить их языком. Авангардисты изучали народную вышивку и одежду, игрушки, провинциальные городские вывески. В их работах, помимо исследовательского, царил дух противостояния академизму, салону, политизированному реализму.
Неопримитивизм для Расторгуева тоже стал своего рода противостоянием официальному искусству, хотя не был вызовом, а оказался скорее «уходом в себя». Но и до этого момента у художника уже была «биография».
Он начал учебу в Горьковском художественном училище. Преподавателем живописи был Анатолий Самсонов, ученик Сергея Герасимова по Вхутемасу. Расторгуев прошел школу крепкой композиции и сочной, пастозной живописи, почувствовал прелесть импрессионизма и оценил цветовую гармонию Сезанна.
Как у всего его поколения, ровное течение жизни прервала война.
В 1941 году Расторгуев был мобилизован в армию. Работал картографом, потом попал во фронтовую газету.
Судьба постоянно заботилась о «продвижении» его в сторону искусства. В 1944 году он попадает в число художников, которые работали над созданием первого мемориального музея Второй мировой войны — архитектурного комплекса-мемориала, посвященного форсированию Свири и выходу советских войск в районе Лодейного Поля к границе СССР. Наверно, это было настоящее везение, во всех смыслах этого слова. И более всего в том, что молодой Расторгуев попал в компанию профессиональных мастеров. Объединенные параметрами политического заказа и рамками соцреализма, собравшиеся в Лодейном Поле художники, тем не менее, представляли чрезвычайно разнообразные стилевые направления — от реалистической рисовальной школы Дмитрия Кардовского до обобщенно-условной манеры украинских монументалистов братьев Бойчуков, еще в 30-х годах зачисленных в «штат» формалистов. Был даже ученик в те времена уже забытого Павла Филонова.
Парадоксально, что художник Расторгуев узнавал живую историю русского искусства не на конкретных примерах, а из рассказов своих коллег, через «преданье». Это значительно расширяло границы узнавания, так как в то время услышать можно было значительно больше, чем увидеть.

Особо важным для Расторгуева оказалось общение с учеником Константина Истомина по Московскому художественному институту художником Ювеналием Коровиным — в нем жила та же любовь к импрессионизму. Однако не было и следов импрессионизма в написанных обоими художниками для мемориала живописных фризах.
После демобилизации казалось, что все пути для него открыты. В самом деле, Расторгуев был после экзамена зачислен на второй курс Ленинградского института имени Репина. Но еще с нижегородского училища было желание учиться у Сергея Герасимова: «Импонировала его простота в подходе к природе, его любовь к провинции, к мужикам». Поэтому Расторгуев и отправился поступать в Суриковский институт в Москву. Об этом вспоминает сам Расторгуев: «...среди профессоров приемной комиссии был Сергей Васильевич Герасимов, который сказал: «Мы вас зачислили на живописный факультет». «Как же так, зачислили на живописный. Я на графический рисунки подавал...». «Видели мы ваши рисунки, — добавил он, — живописец вы!»

И вновь судьба вела Расторгуева по выбранному и единственному пути. Мало того, складывались все условия для удачной официальной карьеры — фронтовик, «из народа», да еще любит и понимает искусство, да еще талантлив... Казалось, что дело в этом направлении и двинется. Но не двинулось. Можно теперь только фантазировать — почему. Слишком много в нем было неординарного, оригинального, словом, всего того, что непреодолимо мешает карьере и... часто спасает.
Гениальность Герасимова-педагога состояла в том, что он в каждом открывал и культивировал лучшее, подчеркивая и развивая индивидуальность. Поэтому из одной группы, в которой учился Расторгуев, вышли такие разные мастера, как бескомпромиссный реалист Сергей Ткачев или один из первых советских нонконформистов Алексей Тяпушкин.
В 1952 году Расторгуев окончил Суриковский. Тогда же он женился на художнице Тамаре Гусевой, ставшей верным спутником жизни, единомышленником, коллегой.
Как известно, учиться никогда не поздно. Будучи уже зрелым человеком, Расторгуев вновь оказался в среде художников, общение с которыми давало много знаний и расширяло границы миропонимания. Такие люди, как Николай Михайлович Чернышев, несли в себе отсветы русской культуры «серебряного века». Расторгуев не мог оставаться равнодушным и благодарно впитывал всю информацию.
Особую роль в формировании расторгуевской личности сыграл Александр Тышлер. То, что он делился с молодым художником своими наблюдениями об иконе, о цветовой гармонии, - свидетельство высокой оценки таланта Расторгуева.
В 1953 году Расторгуев становится членом Союза художников СССР и участником Всесоюзной художественной выставки. Традиционно он отправляется «в народ», «к природе» — путешествует по побережьям Баренцева и Белого морей в поисках «материала» для будущей картины. Это был традиционный ход, но и здесь Расторгуев остался верен себе — он серьезно и продуманно отнесся к своей задаче. «Не могу сказать, чтобы я работал что-то заранее задуманное. К живописной серии «Беломорье» я шел долго. Прошло много лет с той поры, как я сжился с этим суровым, но поэтичным и простым краем... Надо было пройти много карельских дорог до учебы, окончить Московский художественный институт и попасть вновь в те места, где я молодым парнишкой в солдатской шинели впервые попал на северный участок фронта. Я вновь бродил по дорогам моей юности».
Известность пришла к Расторгуеву в 1957 году, когда он написал картину «Юность». Работа не была заказной. Тема родилась, когда художник оказался в Горьком и там вспомнил, как в 41-м будущая жена Тамара провожала его на фронт. Воспоминания оказались эмоционально достаточно сильными, чтобы на их основе мог возникнуть сюжет картины, не превратившись в расхожий пересказ идеологических штампов.
Важен и другой момент. Наступила хрущевская оттепель, а с нею — раскрепощение от страшных идейных оков, которые сковывали человеческую жизнь. Формировался новый художественный язык, который несколькими годами позднее назвали «суровым стилем». Расторгуев приблизился к этому стилю, став одним из его первых выразителей. В картине «Юность» налицо все признаки нового искусства: кинематографическая динамичность (как бы случайность) композиции, смещение планов, отсутствие идеальных образов (на самом деле — новая идеализация), приближенность к «простой» жизни, а в живописи — свободная манера письма, основанная на уроках и импрессионизма, и постимпрессионизма.
«Суровый стиль» был вскоре растиражирован, и снова талант и судьба хранили Евгения Расторгуева от банальных повторений и предсказуемых поступков. Вместо возможного «карьерного» шага по разработке «золотой жилы» комсомольской темы, он уходит к корням, к первоистокам. Его при-влекает живопись как таковая.
Конечно, в реальной жизни столь резкого скачка не происходило. В начале 60-х годов Расторгуев много путешествовал по Советскому Союзу. По заданию журнала «Юность» он побывал на строительстве Братской ГЭС и на Дальнем Востоке. На основе путешествий он создал несколько графиче-ских серий. В эти же годы он проиллюстрировал большое количество книг советских писателей и поэтов. Это были годы поисков своей собственной ниши в искусстве. Но искать далеко не было никакой необходимости. Достаточно было обратиться к детству, к юности, проведенным в родном волж-ском Городце, и все сразу встало на свои места. В 1960 году городецкие образы «как червяки полезли» (по словам самого художника), полностью заполонив его воображение. Для другого места не осталось. Так родились собственный стиль, собственный язык, собственный мир.
«Городецкий» период в творчестве Евгения Расторгуева длится до сегодняшнего дня. (Слово «период» немного объясняет в особом состоянии души художника, когда любимая тема проникает всюду.) Каждое лето вместе с Тамарой Гусевой он проводит в Городце, в своем домишке на краю ов-рага. Там он выдумывает свои будущие картины, вернее, придумывает персонажей, впоследствии вселяющихся в эти картины.
Первое явление городецких типов в творчестве Расторгуева было очень зримым, весомым и осязаемым в буквальном смысле слова. Поскольку впервые они возникли в скульптуре.
Как появилась эта скульптура? Ведь техника ее изготовления была своей собственной, изобретенной. Появление было и случайным, и закономерным. Наставником Расторгуева в деле обжига глиняных фигур стал мастер гончарного дела и потомок гжельских умельцев Иван Сучилин. Первые важные советы Расторгуев получил от него. Потом шел своим путем, на опыте постигая профессиональные секреты и придумывая собственные.
Когда Расторгуев начал обжигать шамотную глину при температуре 2000 градусов, то эффект оказался удивительный. Фигуры, посаженные на каркас, разваливались, потому что каркас сгорал. Надо было искать самодостаточную форму, которая держала бы сама себя. Опыт народного искус-ства подсказал нужное, и форма кринки стала основой и главным элементом его скульптур. Оставалось простое— утолстить стенки кринки, прорисовать лицо, прилепим, усы, шляпу или что-нибудь несуразное. И получалась забавная фигура под стать городецким жителям.
«Через кусочки шамота или певучую россыпь красок, которые появляются на полотне так же, как восходы над Волгой, — я вижу те далекие дни, я оживляю их и как мальчик, берегущий свои игрушки — запираю в шкаф моей памяти... Самое большое счастье — находиться в этом своем мире».
Эти фигурки удивительно напоминают народные игрушки-свистульки. В них есть, конечно, известная доля стилизации, но есть и самобытность народного произведения. Цвет в них тоже особый. Известно, что при сильном обжиге краситель теряет свои свойства. Поэтому приходилось искать иные способы окраски. Оказалось, что разные предметы, вложенные в шамотную массу, дают при сгорании свой цвет. В этих целях Расторгуев использовал гвозди, проволоку, куски разноцветных металлов. Цвет получался сдержанный и благородный.
Может быть, именно через цвет городецкие персонажи проникли в расторгуевскую живопись, стали ее главными обитателями. Цвет всегда привлекал Расторгуева. На этот счет есть его собственные афоризмы. «Придавай звучание красивым краскам!» «Только цветовые планы. Думать о предмете -погубить холст». «Краска может быть врагом и может быть товарищем живописца. У нее есть собственное поведение. Оно очень строптиво. Надо найти подход к ее покорению, иначе никакая техника не спасет». «Если краски в живописи не играют никакой роли, выбросите их». Таких высказываний о цвете, часто противоречивых и парадоксальных, но всегда оригинальных, у Расторгуева достаточно много.
Все-таки живопись (а не керамика!) стала для него делом жизни. И если сегодня он вам говорит, что все цвета можно вывести из синей и оранжевой, то верьте этому, так и есть!
Хотя истоки городецких образов следует искать не только в цвете. Они — больше, чем цвет, краска. Они — реальное воплощение его фантазии, его внутреннего мира, где сплелись воспоминания городецкого детства и живые впечатления от творчества любимых художников. Этот конгломерат органично впитал в себя традиции народного искусства. Вернее, эти традиции проникли в нутро художника Расторгуева, частью трансформированные русским авангардом, частью впитанные зрительно, на ярмарках и базарах русской провинции.
Художник наполнялся глубинной жизнью своего «обиталища». Это то, что древние называли genius loci, гений места, а иначе географическая среда, в которой формируется человеческая личность.
Через Городец Расторгуев проникался образами народной культуры и быта. Об этом свидетельствуют его собственные рефлексии: «... голоса из детства, смех и музыка из соседнего общественного сада, краски волжских песчаных и глиняных осыпей, пропущенных через слой голубых испарений от волжской воды, ватага баб-барынек, лихих усачей и чертовщинок всяких вроде русалок и кикимор, но из наших городецких веселых дебрей... Уходит всякая повседневность в небытие, и среди чертовщинок этих ты становишься маленьким мальчиком в матросском костюмчике, в шапочке с кисточкой и сандаликах, а они всё те же — Яши-Дырочки, Мокеи, Бабы с Започтовых улиц и горбатенькие Пелагеи. Их много — десятки, а может, сотни, с ярмарок и базаров Городца, с его горбатых улиц, заросших бархатно-зеленой травой с розово-желтыми петлями тропинок».
Суть творчества последних тридцати лет можно определить словами художника: «Хочу создать свою землю и назвать ее «Городец» — со своим небом и своими героями, где нет злодеев, всякой прочей швали, а населяют ее милые моему сердцу — чудаки».
Но Расторгуева не следует считать бытописателем Городца. Его городецкие работы — «... скорее Балаганный Волшебный фонарь, который искажает и цвета, и факты, на полотне творит ту фантасмагорию, от которой приходят в восторг дети, но равнодушны взрослые. Это та выдуманная ре-альность  —  составляющая мой Городец, —  которая больше похожа на всамделишный, чем Городец настоящий с его повседневностью — сам на себя».
Разнообразны таланты этого человека. Он — образованный историк мирового искусства, знаток творчества Михаила Ларионова (его любимый художник). Он же и писатель — автор книги наблюдений, размышлений и афоризмов «Записки из Зазеркалья». Он и художественный критик, опубликовавший много статей в прессе. Но прежде всего Расторгуев — интереснейший человек, острый и думающий собеседник. О таких говорят — «неординарная личность». И в самом деле, нет ничего ординарного в его хитром взгляде, которым он просвечивает «всё и вся».
В мастерской Расторгуева на Масловке тесно и очень тихо. Картины одеты в новые рамы, аккуратно сложены штабелями и ждут выставки. На полках у боковой стены красуются керамические скульптуры. Их много, они стоят в ряд как продавцы на рынке, и в таком же гордом ожидании тайно ловят внимательный взгляд посетителя.
Все эти творения, картины и скульптуры, живут независимой жизнью. В их мире, загадочном и тайном, есть свои правила и своя иерархия. И есть их создатель, которому, единственному, дано слушать и понимать таинственный язык их общения. В этом и состоит гармония, к которой стремится всякое искусство.

Андрей Сарабьянов

Вступительная статья к альбому «Евгений Расторгуев»
Издательство «RA»
Москва
2001

 
 
© Conglo — создание сайтов